История кинематографа

Видеокассета подобна книге и в том, что может быть и научно-популярной, и научной, и политико-пропагандистской, и спортивной (в планах объединения «Видеофильм» выпуск спортивной видеоэнциклопедии, задуманной как издание международное), и учебником, и альбомом репродукций, в том числе репродукций того, что книгой репродуцировано быть не может, — спектаклей, концертов, цирка, зрелищ. Короче, жанровый и тематический спектр программ в кассетах способен оказаться не менее разнообразным, чем в библиотечном каталоге.

Возможности видеодиска еще более впечатляющи, И это не из области прогнозов на некое далекое будущее. Это сегодняшний день.

Цитирую журнал «Америка»

(сентябрь, 1986): «Национальная художественная галерея в Вашингтоне… поместила 1645 изображений картин и скульптур, практически всей своей основной коллекции, на один-единственный видеодиск. Каждая фотография снабжена кодовым номером, указанным в прилагаемом к диску каталоге. Достаточно набрать этот номер на клавиатуре персонального компьютера, чтобы воспроизводящая система приступила к поиску требуемого произведения и за считанные секунды спроецировала его на экран. Для любителей искусства такой видеодиск равнозначен огромному собранию репродукций картин и скульптур, его можно назвать видеоальбомом.

Выборочное чтение очень важно для разного рода исследовательской работы, для более широкого охвата ареала видеокультуры, ознакомления с ее контекстом, открывающим возможность более глубокого понимания вершинных произведений киноискусства, значительных в социальном или культурном отношении его явлений.

Все это открывает принципиально новый этап в освоении кинокультуры. Если раньше зритель имел доступ только к текущему репертуару или в лучшем случае с помощью клубных и архивных кинотеатров к ограниченной части киноклассики, то теперь его достоянием (причем в обозримой перспективе достоянием любого зрителя) становится вся киноклассика. При желании он может «прочитать» всего Довженко, Феллини, Бергмана, Орсона Уэллса подряд, тем самым не просто удовлетворив свой интерес к творчеству великих, но и получив качественно иную возможность углубленного понимания текстов, их профессионального изучения.

На книжных полках в один ряд с собраниями Пушкина и Толстого станут (благо, у кассеты и формат книжный) собрания Эйзенштейна и Тарковского, Пазолини и Формана. Видеотека становится такой же реальностью современной жизни, как и библиотека. Если пока что частные видеособрания далеко не столь обширны, как собрания книжные, то отчасти это восполняется интенсивностью обмена кассетами, в также и возможностью практически любое число раз перезаписывать их содержимое. Кассета во много крат сегодня больше в ходу, чем книга, которую могут купить для украшения полок: если кассета не в ходу, ее попросту стирают и перезаписывают.

Не будем считать это свойство видео только лишь благом: у фильма есть определенный внутренний ритм, ориентированность на непрерывный просмотр, при котором произведение только и воспримется как художественная целостность. И даже если предполагается членение на определенные части (серии или выпуски, как у «Ну, погоди!»), то и они не совсем произвольны, это части общей художественной структуры. Нарушая непрерывность просмотра (что для видео вещь самая обычная), мы тем самым нарушаем ритм восприятия, его целостность, его адекватность авторскому замыслу. Подобная смена условий «чтения» — процесс неизбежный, вызванный уже тем, что кассета — аналог книги, даже если ее содержание есть прямая копия кинофильма.

И все же в главном кассета несет несомненный выигрыш. Мы можем не просто читать движущееся изображение, но вчитываться в него, размышлять над ним, углубленно изучать текст, как изучают его литературоведы. Это свойство, кстати, бесценно для людей, работающих с такого рода текстами, например, для киноведов, кино – и телекритиков. Каждое свое суждение они могут обосновывать и подкреплять, опираясь не на зыбкую память, а на непосредственно видимый видеотекст. Между зрителем и текстом возникают личностные отношения, глубоко уважительные, если, естественно, текст того заслуживает. А бывает и наоборот: записанное на кассете можно «пролистывать», «читать по диагонали», чтобы составить о нем общее представление, не вдаваясь в подробности. Так, кстати, смотрят фильмы на кинорынке, где теперь вместо прежних кинозалов — кабины с видеоаппаратурой: они и места занимают намного меньше, и могут быть оборудованы в любом помещении, и проще в обслуживании, и дешевле, а главное — бесконечно удобнее в работе. Можно прогнать фильм от начала до конца, впятеро ускорив движение магнитной ленты, переключаясь на нормальное воспроизведение лишь в ключевых местах, необходимых для понимания сюжета, художественного языка.

Сам процесс смотрения фильма на дисплее видеомагнитофона отличен от подобного же в кинозале или дома на телеэкране. Здесь впервые в истории экранных искусств зритель обретает возможность прерывать и возобновлять просмотр по собственному усмотрению, делать стоп-кадр, просматривать изображение по-кадрово, ускоренно перегонять его вперед или назад. Общение с фильмом становится столь же личностным, как общение с книгой.

В кинозале общение с экраном носит характер принудительный, его нельзя ни прервать, ни повернуть вспять, ни забежать вперед: единственный способ освободиться от насильственности этой связи — прервать ее, уйти из зала. Связь с телеэкраном несколько более свободна, но свободна лишь в смысле ослабления чувства обязанности зрителя по отношению к зрелищу; не он пришел к искусству, а оно к нему, а потому, если видимое на экране не слишком увлекает его, может параллельно заниматься множеством разных домашних дел, но не в его силах по собственному выбору опеределять время начала встречи с произведением или управлять ее течением (прерывать, начинать вновь, переносить на другой день, возвращаться к увиденному). Только видео дает зрителю полную свободу в своих отношениях со зрелищем, почти равную той, какой он обладает во взаимоотношениях с книгой.

Почти — потому что чтение книги не требует дополнительной аппаратуры, разве что за исключением очков и настольной лампы; ее можно читать в метро и троллейбусе, тайком на уроках, урывками на работе и т. п. Во всем же прочем просмотр фильма на видео полностью подобен чтению книги (оговорим для полной точности, что речь идет о просмотре индивидуальном — при коллективном, естественно, свобода ограничена, но не возможностями техники, а человеческими отношениями внутри группы).

Сегодня суммарные тиражи видеокассет уже превысили миллиарды экземпляров. В 1985 году американцы взяли напрокат 1 200 000 000 видеокассет, впервые превысив тем самым количество книг, за тот же период выданных для чтения в публичных библиотеках (1197 000 000). Рубеж этот можно считать историческим: зафиксированным фактом стала победа видео над книгой.

В СССР, как говорилось, видео лишь в начале пути. В приведенных нами социологических данных на 1985 год видео не учтено вообще, но чем дальше, тем больше оно будет оказывать свое влияние на распределение времени досуга, и, без сомнения, перераспределение будет не в пользу книги. Прогнозировать это позволяет ситуация в других странах. Так, в Японии сейчас из шести часов, ежедневно отдаваемых зрителем экрану, только один принадлежит телевидению, включая и кабельное, пять остальных — видео.

На судьбе книги видео не может не сказаться самым серьезным и, похоже, даже драматическим образом. Причин тому множество.

Прежде всего почти тождественны формы бытования книги и видеокассеты. Если кино и телевидение конкурировали с книгой лишь тем, что отнимали у потребителя время, которое могло бы быть отдано книге, то конкуренция видео идет по более глубинным и существенным параметрам. Момент встречи с видео владелец аппаратуры определяет по собственному желанию, не согласуясь с расписанием сеансов в кинозале, с сеткой телепрограмм. Возможность выбора здесь практически столь же безгранична, как и в случае с книгой, и если пока еще количество наименований на рынке видео (на черном, пока что у нас главенствующем, и на государственном, набирающем понемногу силы) уступает богатству выбора книг в библиотеке, то ситуация эта временная, вполне способная измениться в пользу видео.

Возьмем такую проблему: когда будет готовиться полное собрание сочинений Владимира Высоцкого, каким оно должно быть? Достаточно ли ограничиться словесной записью текстов его песен и прочими литературными материалами? Или, может, надо еще дополнить их магнито- или грамзаписями его собственного исполнения, теми семнадцатью дисками фирмы «Мелодия», которые издаются сейчас на основе всего сохранившегося в радио – и телевизионных архивах, в собраниях любителей? Вроде бы надо ответить утвердительно: авторское в песнях Высоцкого не только слово, но и музыка, и пение, и аккомпанемент на гитаре. Но если так, если мы все равно уже вышли за пределы вербального текста, то почему не воспользоваться еще и текстами экранными — киносъемками, видеозаписями? Авторское здесь еще и актерское переживание, выражающееся во взгляде, мимике, в физическом напряжении сжатых губ, дрожании жил на шее, — все это может передать только движущееся изображение.

Одним словом, если уж говорить о полном собрании Высоцкого, то сюда должны войти все виды фиксируемых текстов: и литература (проза, сценарии, письма), и звукозаписи (а как же иначе? Он был первым поэтом магнитофонной эры), и экранное изображение, причем, естественно, и в ролях кинематографических и театральных. Видеодиск дает возможность весь этот разнородный материал свести на единый носитель. Пока такое собрание сочинений имеет характер сугубо гипотетический, но ничто не мешает ему в не столь дальнем будущем стать реальностью. А заодно встанет и вопрос: не пересмотреть ли нам собрания сочинений, уже изданные? Могут ли, допустим, тринадцать томов Маяковского считаться полным его собранием, если в них нет его актерской, авторской работы в фильме «Барышня и хулиган»? Видео обнажает неполноту возможностей, которыми располагает книга. Надо думать, стремительное распространение видео не просто дань моде на «домашнее кино», на «иллюстрирование литературы в движущихся картинках», но выражение очень серьезной, очень необходимой культурной потребности, которую иные средства способны удовлетворить лишь частично.

Дело, думается, не только в том, что видео открыло возможность домашнего смотрения фильмов — оно еще напомнило при этом, что литература печатная вовсе не единственно возможное бытование искусства слова. Взять хотя бы эпосы и их сказителей — разве передает книжный текст полноту того впечатления, которое оставляла встреча с живым исполнителем. Об этом можно судить не только по научным изысканиям, но и по воспоминаниям наших современников. Скажем, еще совсем недавно были живы великие киргизские манасчи, некоторых из них запечатлел и кинематограф, естественно, не в той полноте и неторопливой подробности, на которую способно видео. По этим сохранившимся съемкам, по рассказам людей, слушавших их во времена своей юности, нетрудно понять, что разница впечатлений здесь примерно такая же, как при чтении пьесы и ее исполнении на сцене.

Впрочем, совсем не обязательно обращаться к традиции, ставшей уже достоянием истории. Возьмем день сегодняшний. Испытываете ли вы, к примеру читая сборничек юморесок Михаила Жванецкого, те же приступы заразительного смеха, которые вызывает его собственное их исполнение, неважно, непосредственно в зрительном зале или при встрече с ним на экране телевизора? Можно ли считать один литературный текст исчерпывающим авторство Жванецкого?

В книжной обложке существует и диковатый для читающего человека культурный мутант, именуемый комиксом. Слово в нем если и представлено, то лишь в виде междометий, обрывков фраз, самых кратких поясняющих связок, повествование же излагается с помощью картинок: возникнув до кинематографа, комикс именно с его приходом получил широчайшее распространение, став для книги своего рода троянским конем: сохранив ее форму, он втащил в нее совершенно иной, агрессивно антивербальный принцип чтения.

Не забудем и еще об одном рожденном техникой способе фиксации и тиражирования информации о мире — звукозаписи. Все более популярны литературные грампластинки, и среди них особо драгоценны пластинки с чтением авторским: Лев Толстой, Блок, Есенин, Маяковский, Зощенко, Ахматова и др. Грамзапись становится ныне и частью книжных и журнальных изданий: «Кругозор» и детский «Колобок», томики поэзии (так была издана, к примеру, Ольга Берггольц), снабженные гибкой пластиночкой с голосом автора. Звукозапись не только дополняет книгу, но и начинает конкурировать с ней. «Война и мир» Льва Толстого существует в США не только в виде книги, но и в виде пятидесяти звуковых кассет, которые можно послушать между делом, скажем по дороге на работу в автомобиле. Популярность такого рода кассет, избавляющих потребителя от собственно чтения, столь велика, что выпущено уже более двенадцати тысяч звучащих литературных названий.

Следующий шаг, напрашивающийся со всей неотвратимостью: вслед за «книгой звуковой» — «книга видимая». Михаил Ромм писал в 1959 году: «Пройдет немно-фо времени, и у каждого культурного человека будут две библиотеки: собрание книг и собрание записанных на «Магнитку» кинокартин. Фильм «Анна Каренина» поместится на маленьком ролике величиной с чайное блюдечко. Зарядка будет чрезвычайно проста: вложить кассету и нажать кнопку. Экраны будут в каждой квартире, может быть, в каждой комнате… возможность в любой момент «почитать» любую часть любой кинокартины станет потребностью человека». Как видим, Ромм не ошибся в своих прогнозах.

Думается, нет повода предаваться столь тотальному пессимизму. Исследования показывают, что культура экранная — это именно культура, а не нечто ей противоположное. Хуан Антонио Васко, автор интересной статьи «Судьба книги в аудиовизуальный век», ссылается, в частности, на эксперимент, проведенный американскими психологами, установившими кабельную сеть в небольшом эскимосском поселке Уэйлс на Аляске. Объектом наблюдения стали сто тридцать жителей поселка, которым показывали обычные телепередачи. Как показали результаты этого опыта, «за шесть месяцев у детей Уэйлса повысился коэффициент интеллекта; …они пополнили словарный запас и обрели способность лучше выражать свои мысли, чем дети из соседних поселений, никогда не видевшие телевизора». При всей обеспокоенности судьбой вербальной цивилизации автор статьи не занимает позиции прокурора по отношению к экранным формам коммуникации. Они лишь средство, а распорядиться ими можно и во благо, и во зло. Происходящий процесс визуализации культуры закономерен, он обещает многие приобретения. Ну а что касается потерь, которыми чреваты любые приобретения, то и их, конечно же, нельзя сбрасывать со счетов, но об этом позже.

Пока обратимся к истории. На протяжении веков печатное слово было почти единственным источником тиражируемой информации о мире. Почти — потому что одновременно с ним, внутри той же книги, жила гравюра, говорившая с читателем книги на языке изображения. Прогресс техники привел к тому, что в XIX веке появилась фотография, а вслед за нею способы печати, тиражирующие фотоизображение. Это изменило структуру самой книги или, во всяком случае, отдельных изданий, где главенствующее место занимает именно изображение (фотокниги, фотоальбомы, альбомы репродукций и т. п.).

Преподаватели литературы давно уже заметили, что чаще школьные сочинения пишутся на основании не самих произведений, а их экранизаций и что, хотя каждая экранизация и подстегивает читательский интерес к книге, все равно количество читавших книгу несоизмеримо с количеством знающих ее по кино – и телеверсиям.

Вербальная культура сдает свои позиции и все более оттесняется культурой визуальной. По данным опросов, проведенных в 70-е годы, читавших «Войну и мир» (полностью, не в отрывках) среди выпускников средних школ было 44%, смотревших — 97%, «Гамлета» — соответственно 33 и 84%, «Дон Кихота» — 24 и 77%. Не менее существен и другой вывод социологических исследований тех же лет: даже студенты филологического факультета пединститута, читавшие литературный текст, видят его через экранную интерпретацию. Одним словом, если лите-ратуроцентристская концепция культурного универсума, заложенная в нас еще со школьной скамьи (не забудем: литература — единственное из искусств, которому отдан специальный курс в программах десятилетки, преподаванию кинематографа, ведущемуся кое-где лишь в порядке эксперимента, официальных прав гражданства ждать еще долго), все еще почитается истинной, то не следствие ли это инерции давней привычки, опоры в сегодняшней реальности не имеющей?

Как относиться нам к происходящим переменам, к утрате литературой своего лидирующего положения? На этот счет можно услышать немало тревожных предупреждений, клеймящих масскульт, распространяемый в кассетах, обещающих, что мир превратится в царство «сенсорных и тактильных символов, где отпадет необходимость в разуме и где в конце концов язык будет сведен к минимуму, а образы станут всемогущими» (Мартин Велилья).